Неточные совпадения
Одним словом, я вывожу, что и все, не то что великие, но и чуть-чуть из колеи выходящие
люди, то есть чуть-чуть даже способные сказать что-нибудь новенькое, должны, по природе своей, быть непременно
преступниками, — более или менее, разумеется.
Гражданин, в каком бы состоянии небо родиться ему ни судило, есть и пребудет всегда
человек; а доколе он
человек, право природы, яко обильный источник благ, в нем не иссякнет никогда; и тот, кто дерзнет его уязвить в его природной и ненарушимой собственности, тот есть
преступник.
«В конце концов получается то, что он отдает себя в мою волю. Агент уголовной полиции. Уголовной, — внушал себе Самгин. — Порядочные
люди брезгуют этой ролью, но это едва ли справедливо. В современном обществе тайные агенты такая же неизбежность, как
преступники. Он, бесспорно… добрый
человек. И — неглуп. Он —
человек типа Тани Куликовой, Анфимьевны.
Человек для других…»
«На большинство
людей обилие впечатлений действует разрушающе, засоряя их моральное чувство. Но это же богатство впечатлений создает иногда
людей исключительно интересных. Смотрите биографии знаменитых
преступников, авантюристов, поэтов. И вообще все
люди, перегруженные опытом, — аморальны».
— Какой же ты, сукинов сын,
преступник, — яростно шептал он. — Ты же — дурак и… и ты во сне живешь, ты — добрейший
человек, ведь вот ты что! Воображаешь ты, дурья башка! Паяц ты, актеришка и самозванец, а не
преступник! Не Р-рокамболь, врешь! Тебе, сукинов сын, до Рокамболя, как петуху до орла. И виновен ты в присвоении чужого звания, а не в краже со взломом, дур-рак!
Видя эту площадь, Клим вспоминал шумный университет и студентов своего факультета —
людей, которые учились обвинять и защищать
преступников. Они уже и сейчас обвиняли профессоров, министров, царя. Самодержавие царя защищали
люди неяркие, бесталанно и робко; их было немного, и они тонули среди обвинителей.
А этот царь, по общему мнению, — явное ничтожество, бездарный, безвольный
человек, которым будто бы руководит немка-жена и какой-то проходимец, мужик из Сибири, может быть, потомок уголовного
преступника.
Но один потерпел при выходе какое-то повреждение, воротился и получил помощь от жителей: он был так тронут этим, что, на прощанье, съехал с
людьми на берег, поколотил и обобрал поселенцев. У одного забрал всех кур, уток и тринадцатилетнюю дочь, у другого отнял свиней и жену, у старика же Севри, сверх того, две тысячи долларов — и ушел. Но прибывший вслед за тем английский военный корабль дал об этом знать на Сандвичевы острова и в Сан-Франциско, и
преступник был схвачен, с судном, где-то в Новой Зеландии.
Разговор этот происходил утром в праздничный день, а в полдень вывели Ионку на базар и, дабы сделать вид его более омерзительным, надели на него сарафан (так как в числе последователей Козырева учения было много женщин), а на груди привесили дощечку с надписью: бабник и прелюбодей. В довершение всего квартальные приглашали торговых
людей плевать на
преступника, что и исполнялось. К вечеру Ионки не стало.
Про этот финал речи, именно про подвиги прокурора в Мокром, при допросе
преступника, потом у нас в обществе говорили и над Ипполитом Кирилловичем подсмеивались: «Не утерпел, дескать,
человек, чтобы не похвастаться своими способностями».
А он, несчастный, что даст он ей теперь, что ей предложит?» Карамазов все это понял, понял, что преступление его заперло ему все дороги и что он лишь приговоренный к казни
преступник, а не
человек, которому жить!
— Не напрасно, господа, не напрасно! — вскипел опять Митя, хотя и, видимо облегчив душу выходкой внезапного гнева, начал уже опять добреть с каждым словом. — Вы можете не верить
преступнику или подсудимому, истязуемому вашими вопросами, но благороднейшему
человеку, господа, благороднейшим порывам души (смело это кричу!) — нет! этому вам нельзя не верить… права даже не имеете… но —
Если что и охраняет общество даже в наше время и даже самого
преступника исправляет и в другого
человека перерождает, то это опять-таки единственно лишь закон Христов, сказывающийся в сознании собственной совести.
Русский
человек может быть отчаянным мошенником и
преступником, но в глубине души он благоговеет перед святостью и ищет спасения у святых, у их посредничества.
Не перевелись, а количество их только увеличилось и теми
преступниками, которые развращаются наказаниями, и еще теми преступниками-судьями, прокурорами, следователями, тюремщиками, которые сидят и наказывают
людей».
Обязанность его состояла в том, чтобы содержать в казематах, в одиночных заключениях политических
преступников и преступниц и содержать этих
людей так, что половина их в продолжение 10 лет гибла, частью сойдя с ума, частью умирая от чахотки и частью убивая себя: кто голодом, кто стеклом разрезая жилы, кто вешая себя, кто сжигаясь.
Из личных отношений с арестантами, из расспросов адвоката, острожного священника, смотрителя и из списков содержащихся Нехлюдов пришел к заключению, что состав арестантов, так называемых
преступников, разделяется на пять разрядов
людей.
Нехлюдов понял теперь, что общество и порядок вообще существуют не потому, что есть эти узаконенные
преступники, судящие и наказывающие других
людей, а потому, что, несмотря на такое развращение,
люди всё-таки жалеют и любят друг друга.
«Вы несколько столетий казните
людей, которых признаете
преступниками.
Другой разряд составляли
люди, осужденные за поступки, совершенные в исключительных обстоятельствах, как озлобление, ревность, опьянение и т. п., такие поступки, которые почти наверное совершили бы в таких же условиях все те, которые судили и наказывали их. Этот разряд составлял, по наблюдению Нехлюдова, едва ли не более половины всех
преступников.
Возражение это имело бы значение, если бы было доказано, что наказание уменьшает преступления, исправляет
преступников; но когда доказано совершенно обратное, и явно, что не во власти одних
людей исправлять других, то единственное разумное, что вы можете сделать, это то, чтобы перестать делать то, что не только бесполезно, но вредно и, кроме того, безнравственно и жестоко.
Четвертый разряд составляли
люди, потому только зачисленные в
преступники, что они стояли нравственно выше среднего уровня общества. Таковы были сектанты, таковы были поляки, черкесы, бунтовавшие за свою независимость, таковы были и политические
преступники — социалисты и стачечники, осужденные за сопротивление властям. Процент таких
людей, самых лучших обществ, по наблюдению Нехлюдова, был очень большой.
В ней было изображено, что государь, рассмотрев доклад комиссии и взяв в особенное внимание молодые лета
преступников, повелел под суд нас не отдавать, а объявить нам, что по закону следовало бы нас, как
людей, уличенных в оскорблении величества пением возмутительных песен, — лишить живота; а в силу других законов сослать на вечную каторжную работу.
Но, как назло княгине, у меня память была хороша. Переписка со мной, долго скрываемая от княгини, была наконец открыта, и она строжайше запретила
людям и горничным доставлять письма молодой девушке или отправлять ее письма на почту. Года через два стали поговаривать о моем возвращении. «Эдак, пожалуй, каким-нибудь добрым утром несчастный сын брата отворит дверь и взойдет, чего тут долго думать да откладывать, — мы ее выдадим замуж и спасем от государственного
преступника,
человека без религии и правил».
Лучшие русские
люди в верхнем культурном слое и в народе не выносят смертной казни и жестоких наказаний, жалеют
преступника.
Подобралась дружная ватага: десятилетний сын нищей мордовки Санька Вяхирь, мальчик милый, нежный и всегда спокойно веселый; безродный Кострома, вихрастый, костлявый, с огромными черными глазами, — он впоследствии, тринадцати лет, удавился в колонии малолетних
преступников, куда попал за кражу пары голубей; татарчонок Хаби, двенадцатилетний силач, простодушный и добрый; тупоносый Язь, сын кладбищенского сторожа и могильщика, мальчик лет восьми, молчаливый, как рыба, страдавший «черной немочью», а самым старшим по возрасту был сын портнихи-вдовы Гришка Чурка,
человек рассудительный, справедливый и страстный кулачный боец; все —
люди с одной улицы.
Этот взгляд был присущ и младшим представителям церкви; сахалинские священники всегда держались в стороне от наказания и относились к ссыльным не как к
преступникам, а как к
людям, и в этом отношении проявляли больше такта и понимания своего долга, чем врачи или агрономы, которые часто вмешивались не в свое дело.
«Сельскохозяйственная колония
преступников на острове неосуществима. Надо дать
людям заработок, сельское же хозяйство должно быть лишь подспорьем к нему».
В 1872 г. на Каре, как писал г. Власов в своем отчете, при одной из казарм совсем не было отхожего места, и
преступники выводились для естественной надобности на площадь, и это делалось не по желанию каждого из них, а в то время, когда собиралось несколько
человек.
В большинстве это
люди, уже утомленные жизнью, скромные, грустные, и когда глядишь на них, то никак не можешь представить себе их в роли уголовных
преступников.
Здесь слишком заметно увлечение вещью; гремят колеса и молот и свистят локомобили только во имя качества вещи и сбыта ее; коммерческие и художественные соображения не имеют здесь никакого отношения к наказанию, а между тем на Сахалине, как и везде на каторге, всякое предприятие должно иметь своею ближайшею и отдаленною целью только одно — исправление
преступника, и здешние мастерские должны стремиться к тому, чтобы сбывать на материк прежде всего не печные дверцы и не краны, а полезных
людей и хорошо подготовленных мастеров.
Недавно все говорили и писали об этом ужасном убийстве шести
человек этим… молодым
человеком, и о странной речи защитника, где говорится, что при бедном состоянии
преступника ему естественно должно было прийти в голову убить этих шесть
человек.
Ведь, подумаешь, как это жестоко, а с другой стороны, ей-богу, эти невинные
люди от чистого сердца делают и уверены, что это человеколюбие), потом туалет (вы знаете, что такое туалет
преступника?), наконец везут по городу до эшафота…
Преступник был
человек умный, бесстрашный, сильный, в летах, Легро по фамилии.
Есть даже страшнее
преступники, чем этот, убившие по десяти
человек, совсем не раскаиваясь.
Шагах в двадцати от эшафота, около которого стоял народ и солдаты, были врыты три столба, так как
преступников было несколько
человек.
Следователя сбивало многое. Во-первых, Ечкин держал себя слишком уж спокойно и слишком с достоинством, как настоящий крупный
преступник. Ясно было, что все было устроено через Лиодора, который путался в показаниях и завирался на глазах. Но опять странно, что такой умный и дальновидный
человек, как Ечкин, доверит исполнение беспутному и спившемуся Лиодору.
Тогда, в те зимы 1866–1870 годов, я с ней не был знаком, знал, что она не из театральных сфер, в консерватории не училась, а пришла из жизни. Она была замужняя дама из хорошей буржуазии, не парижанка, и мне кто-то сообщил, что она имела несчастье выйти за
человека, который оказался потом бывшим уголовным
преступником, отсидевшим свой тюремный срок.
Но у него и тогда уже были счеты с Третьим отделением по сношениям с каким-то"государственным
преступником". Вероятно, он жил"на поруках". И его сдержанность была такова, что он, видя во мне
человека, явно к нему расположенного, никогда не рассказывал про свое"дело". А"дело"было, и оно кончилось тем, что его выслали за границу с запрещением въезда в Россию.
Трудно было примириться детскому уму и чувству с мыслию, что виденное мною зрелище не было исключительным злодейством, разбоем на большой дороге, за которое следовало бы казнить Матвея Васильича как
преступника, что такие поступки не только дозволяются, но требуются от него как исполнение его должности; что самые родители высеченных мальчиков благодарят учителя за строгость, а мальчики будут благодарить со временем; что Матвей Васильич мог браниться зверским голосом, сечь своих учеников и оставаться в то же время честным, добрым и тихим
человеком.
Не все
преступники — злодеи, и смирный
человек решится на преступление, когда ему другого выхода нет.
Человек может совершить преступление, но
человек, как целостная личность, не может быть
преступником, с ним нельзя обращаться как с воплощением преступления, он остается личностью, в нем есть образ Божий.
Он избегал смотреть в глаза даже незнакомым, встречавшимся с ним
людям, он говорил с
людьми в течение этих трех недель только по необходимости. Ему казалось, что каждый, глядевший на него, узнает в нем
преступника, что каждый брезгливо сторонится от него, что на его лице лежит именно та печать «древнего Каина», которая по воле карающего Бога мешала первому встречному убить «братоубийцу».
Если я прост и ласков, то это потому, что природе не заблагорассудилось наделить меня ничем «внушающим» или, так сказать, юпитеровским; если я вижу
человека в самом
преступнике, то это потому, что мысль о том, что я сам
человек, никак не хочет покинуть мою ограниченную голову.
Вино, карты и женщины — эти три исторические силы падения
человека — сделали свое дело и направили молодого
человека на тот путь, где один лишний шаг зачастую отделяет честного
человека от
преступника.
Эти представители общества смотрят на
людей и жизнь общежитейскими беспристрастными глазами, а это уже огромный шаг вперед в деле правосудия. Будь у нас в России такое учреждение, Дмитрий Павлович Сиротинин не был бы, быть может, прийдя утром в контору честным
человеком, к вечеру уже заключенным под стражу
преступником.
— Молодой
человек не явился ни в тот день, ни после. На другой день, когда его ожидали, я прочитал в газетах, что в Сокольничьей роще, недалеко от роскошной дачи Подгурского, нашли убитым разыскиваемого петербургской полицией
преступника Станислава Ядзовского… Я пошел посмотреть на труп моего друга Пальто, сюртук, бумаги — все было твое, кроме лица. Я ничего не сказал, решив, что для тебя же лучше, если тебя сочтут умершим. Каким образом очутилось твое платье и бумаги на убитом?
Всякий юрист, а тем более следователь, —
человек ремесла, и его взгляды бывают всегда односторонни, он видит все в черном цвете и всякий обвиняемый ему кажется
преступником.
— Нет, дружба
человека, который был
преступником.
Профессиональных
преступников, конечно, щадить не должно, тем более, что удаление таких
людей из общества приносит несомненную пользу уже тем, что лишает их возможности приводить в исполнение другие преступления, в то время, когда они находятся под стражей.